Без названия

Это было кафе. Просто маленькое кафе: окно во всю стену, пять столиков, молоденькая официантка за стойкой, жужжащий аппарат, изрыгающий бурую пену. Кофе был горьким, булочки черствыми, молоко слегка прокисло. Все было не так. Они сидели у самой двери. Он не видел ее глаз, спрятанных за темными очками, уже десять минут. Не знал, смотрела ли она на этого ухмыляющегося блондина, что сидел у него за спиной, наблюдала ли за стариком, продававшим зеленого попугая на другой стороне улицы. Нет, она просто глядела в почти пустую чашку. Молчание. Оно становилось липким, приторно сладким, напоминало сцену из какого–то классического французского фильма. Только французы умеют снимать фильмы о любовных трагедиях. Да, на их месте должны были оказаться Анук Эме и Трентиньян, черно–белый кадр, камера стоит где–то около двери в подсобку. Главное – никаких черных очков. Глаза в глаза, сигарета потухла, кофе выпит. Он не слышит, что она ему говорит, она не понимает его. Потом наступает это знаменитое молчание, после которого последует либо слеза, падающий стул, скрип двери, стук каблуков по асфальту; либо страстный поцелуй, скрип двери, стук двух пар каблуков. Но сейчас, в этом маленьком кафе, не было ни Лелюша, ни Эме, ни камеры. Только он, она, официантка и этот проклятый блондин, что злобно посмеивался у него за спиной.

– Хочешь еще кофе?

– Нет, спасибо. Я бы лучше сока выпила, томатного.

Сок оказался таким же прозрачным, как и граненый стакан, в который он вылился из пакета. Она посмотрела на стакан, подняла его, поставила на стол.

– Спасибо. Я люблю томаты.

Обеденный перерыв заканчивался, а очки так и не были сняты. Часы на руке предательски пискнули. Они поднялись. Он помог ей надеть пальто. Она поправила волосы, взяла сумочку, открыла дверь, вышла. Он застегнул куртку, глянул на сидевшего за соседним столиком старичка, кормившего своего рыжего кота колбасой, улыбнулся и вышел.

– Здравствуй. Пройдемся?

– Конечно. Как дела? Как день прошел?

– Хорошо.

Он взял ее за руку. Рука была холодной, шершавой, наверно, опять ходит без перчаток. Кольцо врезалось в ладонь. Рядом высился красавец–кинотеатр, достроенный в прошлом году, не успевший еще потерять блеска свежей штукатурки и горевший афишами. Они не были в кино уже два месяца, а ведь раньше ходили каждые две недели. Она высвободила руку, посмотрела на часы, достала из сумки пудреницу, посмотрелась в маленькое зеркальце. Ну конечно, тушь немного размазалась. Из сумки появился платочек, беленький, батистовый. Через секунду черное пятнышко исчезло, а вместе с ним платочек и пудреница. Они зашли в парк. Вечером весь город стремится вырваться из бетонных клеток на природу (как это называется у горожан). Все скамейки заняты, остается трава. Приближалась осень, на зеленом ковре уже появлялись первые бурые и желтые пятна. Земля еще сохраняла тепло. Стоял август, конец. Он купил ей шоколадку, себе хот–дог. Небо затягивалось безобидными облаками, солнце скрывалось за поворотом, поднимался ветер. Становилось холодно. Она продолжала молчать. В его глазах иногда что–то вспыхивало, они словно оживали, но потом очередной кусок хот–дога, глоток лимонада, она недовольно отворачивалась – и огонь затухал. Рядом уселся мальчишка с наглой белоснежной улыбкой, подмигнул ей, она растянула губы. Он вздрогнул, встал.

– Мне пора. Ты как? Остаешься?

– Нет, проводишь меня?

– Пойдем.

– Нет, я больше не хочу с тобой разговаривать, понял? Ты мне надоел со своей бредовой ревностью, меланхолией! Прощай. Что? Может быть. Пусть я говорила это уже тридцать раз, но на этот раз все по-настоящему. Мне просто надоело. Я уезжаю. Видишь, я забираю все свои вещи, все. Твои ключи. Прощай.

Дверь захлопнулась.

Они лежали на песке. Солнце светило прямо в глаза. С моря дул легкий ветерок. На горизонте показался черный парус. Регата закончилась, и, по–видимому, это был тот самый неудачник, который пошел неправильным курсом. Она тихо засмеялась. Послышались крики. С горы спускалась толпа недавно приехавших туристов. Сезон был в разгаре. Все они были в каких–то нелепых халатах – словно шли не на пляж, а в сауну или в бассейн в отеле. Отряд стариков высадился на горячий июльский песок. Шум.

– Нам давно уже нужно было сюда приехать. Море – это замечательно, ... это море. Я никогда еще не видела столько воды. Почему ты меня раньше сюда не возил? Может быть, если бы раньше..., то... Ладно, пойду искупаюсь.

Ее не было минут пять. Наконец, она появилась, вышла из воды, встряхнула головой, идет к нему. Вскрик. На песке осколок.

– Ну вот, я так и знала, без неприятностей никак. Посмотри, что у меня с пяткой.

– Да, порез. Пойдем, нужно промыть ранку..

Он взял ее на руки, медленно побрел по горячему песку. Наступал вечер. Неудачник уже причалил к пристани, пенсионеры надели свои желтые халаты и с шумом возвращались к себе в гостиницу. Тишина вступала в свои владения. Только в море плавали чьи–то туфли, нарушая покой золотых рыбок, пытавшихся уснуть, да на песке блестели капельки крови, притягивая ночных насекомых.